Смерть Янки Купалы

Таямніца гібелі Купалы



Уход поэта


Янка Купала — это один из духовных символов Беларуси. Беларусская литература в своём становлении очень многим ему обязана. Как и все классики, Янка Купала является вечно актуальным, он всегда будет входить в ряд выдающихся людей Беларуси. Он относится к той плеяде деятелей национальной культуры, которая вначале двадцатого века, когда беларусский язык был в очень тяжёлых условиях и стоял вопрос о выживании беларусской нации как народа, сделала очень много, чтобы беларусы почувствовали себя полноценным народом.

До сих пор у всех вызывает интерес странная гибель поэта в гостинице “Москва” в 1942 году. По официальной версии, Янка Купала случайно упал в лестничный пролёт и разбился, пролетев более десяти метров. Однако высота перил и то, что поэт не просто скатился по лестнице, а упал в шахту между пролётами, по мнению менских учёных, говорит о возможном убийстве. Так считает Елена Бурбовская, замдиректора менского Музея имени Янки Купалы. По её словам, писатель при необычных обстоятельствах был вызван из номера, где находился с большой компанией, а непосредственных свидетелей его смерти разыскать так и не удалось. Когда постояльцы гостиницы выбежали из своих номеров на раздавшийся на лестнице шум, вверх по ступеням убегала неизвестная женщина, а на площадке между этажами лежала туфля писателя… Хранители менского Музея имени Янки Купалы уверены, что в архивах ФСБ есть секретные документы, которые могут пролить свет на это, возможно, заказное убийство.

Вот мнение директора музея Я. Купалы Сергея Вечера, которое он изложил беларусским журналистам в интервью 10 июля 2006 года:

“История интересна своими загадками. Если бы всё было разложено по полочкам — было бы даже скучно. В истории очень часто случается так, что невозможно установить достоверность того или иного события. Что касается смерти Янки Купалы, никаких документов и свидетельств на этот счёт не осталось, есть только заключение, что он упал и прочее, прочее, прочее….

В архивах НКВД и КГБ пока ничего не найдено, хотя запросы туда были. Если и была команда “убрать”, то это могло документально и не оформляться. Скорее всего, это надолго останется загадкой. Хотя с точки зрения логики, на мой взгляд, он умер не своей смертью. У нас есть информация о расписании тех дней, когда он был в Москве. Не было у него такого настроения, чтобы желать покончить с собой. На следующий день ему надо было выступать по радио на территорию Беларуси с воззванием к своим землякам (шла война), также на следующий день ему надо было получать гонорар за свою книгу…

Есть версия, что он был выпившим и случайно выпал, она мне также кажется неправдоподобной и даже глупой. Врачи в это время запрещали ему употреблять алкоголь по состоянию здоровья.

Кстати, когда разбирали гостиницу “Москва”, наша работница забрала и привезла в Менский музей те самые перила, через которые упал Янка Купала. Также у нас в музее имеются и ступеньки этой злополучной гостиницы. На следующий год мы собираемся создать экспозицию. Можно будет оценить вероятность, возможно ли было через такие перила перевалиться самому.

Тем не менее, факт остаётся фактом. Янка Купала до конца своей жизни, даже несмотря на то, что у него есть немало стихотворений, которые восхваляют советскую власть, находился во внутренней эмиграции. Даже своим присутствием он показывал, что беларусский народ и беларусская литература жива. До конца власть советов так и не смогла сделать из него писателя подходящего им образца, поэтому его присутствие было им не угодно, а мотив в то время можно было подобрать любой”.


Расследование


Беларусский журналист Виктор Мартинович в статье “Дело №1269. Оно не засекречено, но его запрещено исследовать” пишет:

“Осенью 1938 года руководство Союза советских писателей ожидало своего ареста со дня на день. Создатели мифа о благополучной социалистической Беларуси, сами они прекрасно понимали, в каком государстве живут. По словам Веры Даниловны Мицкевич, внучки Якуба Коласа, в 1938 году её дед спал, не раздеваясь. Рядом с кроватью он ставил чемоданчик со сменой белья, провиантом и бритвенными принадлежностями. У “главных персонажей” нашей истории — Янки Купалы и Якуба Коласа уже был опыт общения с органами НКВД и ОГПУ. В 1930 году они были арестованы за участие в мифическом “Союзе освобождения Беларуси”, якобы возглавляемом академиком Вацлавом Ластовским. Всего по этому делу было арестовано 108 человек. Тогда для столпов беларусской литературы всё обошлось более-менее благополучно. На допросе в октябре 1930 года Янку Купалу обвинили в идейном руководстве “Союзом”. В ответ на это, 20 октября он попытался покончить с собой. Перед неудавшимся самоубийством Купала направил письмо главе ЦИК БССР Александру Червякову. “Товарищ председатель! — говорилось в письме, — Ещё раз, перед смертью, заявляю о том, что я ни в какой контрреволюционной организации не был и не собираюсь быть”. Неизвестно, что спасло писателей, — то ли интерес общественности, привлеченной неожиданной попыткой суицида, то ли более чем принципиальная позиция обоих писателей на допросах. Обвинение, грозившее высшей мерой наказания, сняли.

Намерения госбезопасности в 1938-м году были значительно более серьезными. “Охота” на писателей началась с уничтожения их ближайшего окружения. Осенней ночью 1938-го года без всяких объяснений был арестован брат жены Якуба Коласа Александр Каменский, “дядя Саша” — для семьи писателя. Больше ни Колас, ни кто бы то ни было другой, этого человека не видел. Впоследствии, уже после получения Ленинской премии, писатель попытался выяснить, где находится “дядя Саша” и в чём его обвиняют. Однако, все, кто мог быть причастен к этому делу, хранили гробовое молчание. В 1990-м году “дело Каменского” попыталась найти внучка писателя, Вера Мицкевич. В многочисленных инстанциях, куда она обратилась, ей объясняли, что дело то ли утеряно, то ли уничтожено. Родственники подозревают, что одно из тех 30-ти свидетельских показаний на Коласа, о которых писал Пономаренко [первый секретарь беларусской компартии в своем доносе на наших писателей] Сталину, было “выбито” из “дяди Саши”. О настроениях, царивших в среде беларусских писателей в это время, можно судить из слов Якуба Коласа, приведённых в неизданной до сих пор книге “Любить и помнить. Вспоминает сын Я. Коласа”. Авторство книги принадлежит умершему в 1996-м году Даниле Мицкевичу. “Отец как-то в семье сказал: что же делать? Может быть мне в знак протеста отказаться от пенсии?.. А что это даст, никто про это широко не узнает, это будет расценено как контрреволюционный выбрык, будет поклёп”.

В напряженном ожидании ареста прошло два месяца. А в январе 1939-го года случилось чудо. Я. Коласа и Я. Купалу представили к первым орденам Ленина. Дело писателей, почти уже завершённое, внезапно закрыли, как когда-то было и с делом врачей. Есть несколько версий о том, что же побудило Сталина и Пономаренко “помиловать” Коласа и Купалу. По версии доктора исторических наук Ростислава Платонова, на этом настоял Сталин. По другой версии, которой, в частности, придерживается внучатая племянница Купалы Жанна Казимировна Допкюнас, сам Пономаренко побоялся уничтожения столпов беларусской культуры. Дело в том, что на посту первого секретаря он пребывал всего несколько месяцев и репрессии против писателей могли вызвать резко негативное отношение к нему. Так или иначе, по словам Веры Мицкевич, Якуб Колас не поверил в то, что “вожди” помиловали его и даже после награждения продолжал спать в одежде...”.

Выскажу ещё одно предположение, почему Сталин приказал закрыть дело беларусских писателей. В конце 1938 — начале 1939 гг. Сталин уже разрабатывал план завладеть Западной Беларусью и Западной Украиной путам ввязывания Германии в войну с Польшей. План был окончательно оформлен к лету, а в августе реализовался в виде подписания советско-германского пакта и секретного протокола о разделе Восточной Европы. На фоне ожидаемого захвата Западной Беларуси уничтожение беларусских писателей показывало бы СССР в глазах западных беларусов в неприглядном виде. Скорее всего, именно поэтому Сталин приказал не просто повременить с казнью писателей, но и наградил их орденами — это был акт пропаганды, адресованный прежде всего для населения Западной Беларуси.

Замечу также, что версия о “руке Москвы” (то есть ГПУ-НКВД) до сих пор активно обсуждается маскалёвскими историками, пишущими о смерти Есенина. Эта версия и в смерти Есенина, и в смерти Купалы, и в смерти других писателей и деятелей культуры СССР потому и является ведущей, что режим Сталина вёл активную войну против интеллигенции. Это только в период гласности стали известны обстоятельства убийства органами НКВД Мейерхольда — это убийство в СССР пытались выдать за “смерть от несчастного случая”.

Особенность ситуации в том и состоит, что малоизвестных деятелей культуры можно было просто репрессировать. Виктор Мартинович пишет в своей статье: “К 1938 году уже были репрессированы: Платон Головач, Максим Горецкий, Язеп Пушча, Цишка Гартный, Владислав Голубок, Алесь Гурло, Алесь Звонак. 17 сентября 1936 года первый секретарь ЦК КП(б)Б Николай Гикало сообщал главе НКВД СССР Ежову, что в результате выявления классово враждебных элементов от работы освобождено огромное количество работников печати, что создало исключительную в них потребность. В БССР не хватало около 70 руководящих работников печати. Даже в Главлите (главное цензурное ведомство) из 12 ответственных работников осталось только 2. Но несмотря на такой “широкий” подход к делу ликвидации классово чуждых писателей и публицистов, ничего подобного тому, что могло произойти в 1938 году, наша литература не знала. Репрессировать планировалось ни много, ни мало всё руководство Союза писателей, успевшего просуществовать всего четыре года”.

Беларусский писатель Леонид Матусевич в статье “Сталинизм в Беларуси” (№8, 2006 нашей газеты) писал, что “В 1930 органами ОГПУ была “раскрыта национально-демократическая, контрреволюционная антисоветская организация”, которая получила название “Союз освобождения Белоруссии” (СОБ). По делу СОБ было арестовано 108 человек, среди них академики Беларусской Академии наук (БАН) В. Ластовский, Я. Лесик, С. Некрашевич, нарком земледелия БССР Д. Прищепов, нарком народного образования БССР А. Балицкий, писатели М. Гарецкий, В. Дубовка, Е. Пуща и другие. (Всего в Беларуси в 20-50 гг. было арестовано 238 литераторов. Только около 20 из них вернулись из лагерей. Неоднократно подвергались аресту Г. Березкин, С. Граховский, А. Александрович, С. Шушкевич и другие.) (П.Г. Чигринов “Очерки истории Беларуси”, Минск, “Вышэйшая школа”, 2004, стр. 403).

...Руководящая верхушка не доверяла партийным комитетам и организациям. Время от времени в партии проводились так называемые чистки. Во время партийной чистки 1933 г. численность КП(б)Б сократилась с 65040 до 37909 человек. В результате массовых чисток и террора КП(б)Б потеряла к 1938 году 40% своего состава.

В первом квартале 1933 г. в БССР к высшей мере наказания и к 10 годам тюремного заключения были приговорены более 5,5 тысяч человек. Только “тройки” НКВД БССР в 1935 году осудили 8074 человек, а в 1936 — 12371. “Агенты вражеских разведок”, “отрабатывающие западные деньги”, были везде, от колхозов до ЦК КП(б)Б.

Сталин не щадил и своих палачей — работников ОГПУ-НКВД. В 1939 году был осуждён к высшей мере наказания ряд ответственных работников Наркомата внутренних дел БССР, в том числе пять председателей ОГПУ-НКВД БССР, которые занимали этот пост в БССР в разное время: Б. Берман, Л. Заковский, И. Леплевский, А. Наседкин, Р. Рапопорт, некоторые их заместители.

В июне 1937 года состоялся 16-ый съезд КП(б)Б. Доведенный на этом съезде до отчаяния надуманными, безжалостными нападками Председатель Центрального Исполнительного Комитета БССР с 1920 года А. Червяков застрелился в своем кабинете.29 июня 1937 состоялся III Пленум ЦК КП(б)Б, который сыграл в истории Беларуси роль своеобразного детонатора. В республике начались повальные репрессии. С середины 1937 года и до июля 1938 года было арестовано 2570 “врагов народа” разных мастей. Из них: 40 наркомов и их заместителей, 179 руководящих работников советского и хозяйственного аппарата, 1 академик, 25 ученых, 49 преподавателей ВУЗов БССР, 23 работника ЦК КП(б)Б, 16 работников Совнаркома, в том числе был арестован в Москве и председатель СНК БССР Н. Голодед, который во время следствия покончил с собой, выбросился из окна здания НКВД БССР”.

Вся эта вакханалия арестов и массовых самоубийств, конечно, создавала определенный “мотив Эпохи”. И нельзя отделять Я. Купалу от этой вакханалии, тем более что ранее, 20 октября 1930 года, он тоже попытался покончить с собой, когда был арестован по липовому делу “Союза освобождения Беларуси”, под предлогом которого Москва истребляла беларусское национальное самосознание. Массовые самоубийства известных беларусских людей тогда объяснялись вовсе не “личными причинами”, а политическими. Однако обстоятельства гибели Янки Купалы в московской гостинице бесспорно показывают, что это не было самоубийством: у поэта не было для этого ни личных мотивов — абсолютно никаких, ни политических — аналогичных мотивам Голодеда или Червякова.

Полагаю, что такие люди, как Колас, Купала, Мейерхольд были такими знаковыми фигурами для национальной культуры, что их арест означал бы открыто удушение всего национального в беларусском, еврейском и пр. самосознании окраин СССР. Поэтому их ликвидация должна была осуществляться иначе: НКВД убивает Мейерхольда, но его, якобы погибшего от несчастного случая, хоронят с огромными почестями. Что точно так произошло и в случае с Я. Купалой. О причастности НКВД к убийству Мейерхольда нам стало известно из рассекреченных документов. Но о причастности НКВД к смерти Я. Купалы пока нет сведений, ибо ФСБ РФ пока не передала Беларуси даже само дело о его смерти, хотя запрос с нашей стороны был подан в ФСБ ещё несколько лет назад, как сообщает директор музея Я. Купалы.


Мнения криминалистов


А теперь давайте вместе подумаем, взглянем логически на обстоятельства смерти поэта.

Официальная версия СССР (которая и поныне массово распространяется в Беларуси) говорит, что Янка Купала покончил свою жизнь самоубийством, сбросившись в пролёт гостиницы “Москва”. Однако любой криминалист эту назойливо навязываемую (что уже подозрительно) “версию” опровергнет на хотя бы трех основаниях:

1. Янка Купала в весёлом и бодром настроении сказал своим товарищам в номере, что “надо кое с кем переговорить”, и что “он через минуту вернется”. Так самоубийцы себя не ведут. Причем, на следующий день ему надо было выступать по радио на территорию Беларуси с воззванием к оккупированным белорусам, и на следующий день ему надо было получать гонорар за свою книгу.

Кто этот “кое-кто”, с кем хотел за дверями поговорить Купала — загадка по сей день. Очевидно, это и есть его убийца.

2. Самоубийцы оставляют записки, в которых раскрывают смысл своего акта. Как это сделал, например, Сергей Есенин (хотя его предсмертная записка и оспаривается рядом маскалёвских историков). Для поэта самоубийство является поэтическим актом, и без посмертной записки в стихах не кончал счёты с жизнью ни один поэт. В случае с Янкой Купалой не только никаких таких посмертных записок не было, но он даже своим друзьям в номере не намекнул, что “будет кончать с жизнью”. В том числе тут не может быть и политического самоубийства — перечисленные выше обстоятельства этому противоречат.

Существенно, что когда 20 октября 1930 года Купала якобы хотел покончить собой, он перед этим выслал письмо главе ЦИК БССР Александру Червякову, в котором доказывал: “Ещё раз, перед смертью, заявляю о том, что я ни в какой контрреволюционной организации не был и не собираюсь быть”. А в данном случае никакого подобного письма не было, как не было и политической угрозы со стороны властей, которую бы ощущал писатель.

3. Наконец, самое главное. На площадке лежала туфля писателя. Дико предположить, что Янка Купала, задумав самоубийство, вдруг снял одну туфлю и положил её на площадку, и в одной туфле решил собой покончить. Так самоубийцы не поступают. Если бы он был самоубийцей, то как раз с обеими туфлями на ногах аккуратно преодолел бы перила и падал вниз. Эта туфля на площадке говорит о борьбе Янки Купалы с кем-то (“кое-кем”), ибо слететь с ноги она может только при активном сопротивлении.Сопротивлении с кем? Елена Бурбовская, замдиректора менского Музея имени Янки Купалы, говорит: “Когда постояльцы гостиницы выбежали из своих номеров на раздавшийся на лестнице шум, вверх по ступеням убегала неизвестная женщина, а на площадке между этажами лежала туфля писателя”. Вряд ли женщина могла скинуть в лестничный проём сильного и здорового мужчину. Скорее всего, она была просто свидетелем случившегося и в шоке от увиденного убегала, а тут кто-то другой “помог”, мощными ударами оглоушив поэта и перекинув его за парапет.

Обстоятельства смерти Янки Купалы я обсудил с двумя весьма опытными беларусскими криминалистами, которые попросили не упоминать их имен в этой статье. Непредвзято они высказали общее мнение: если бы такую смерть расследовали наши органы правопорядка сегодня, то версия о самоубийстве или несчастном случае была бы сразу следствием отброшена, так как туфля Янки Купалы на лестничной площадке прямо указывает на борьбу с кем-то — и противостоянию попытке сбросить его в проём. В самоубийствах и несчастных случаях обувь жертвы не остаётся на месте, откуда жертва летит вниз. Тем более речь идёт об одной туфле, а вторая осталась на упавшем и плотно сидела на его ноге. То есть, чтобы её сорвать — были какие-то сильные внешние усилия.

Какие? Сорвать плотно сидящую туфлю на ноге (вторая осталась на упавшем) мог только удар пяткой по парапету. От этого удара пяткой туфля и слетела, по своей траектории оказавшись на площадке между этажами, это элементарная физика. Что означает — человек падал в пролёт спиной. А не лицом. Так самоубийцы не падают, поэтому самоубийство абсолютно исключается. Это с точки зрения криминалистики — факт.Эксперты высказали такое мнение (выражаемое ими профессионально для аналогичных сегодняшних случаев): самоубийством это быть никак не могло, на 20% это несчастный случай, на 80% — убийство, и такой случай ими бы расследовался сегодня как именно убийство — как предварительная версия следствия. Недостаток подробностей не позволяет судить более точно. А все подробности — до сих пор хранятся в тайне в РФ, где ФСБ до сих пор не желает рассекретить это дело, даже после многочисленных наших запросов. Тайна смерти поэта по-прежнему скрывается, и если бы в ней не было “ничего крамольного” — то зачем её тогда скрывать? Видимо, что-то “крамольное” всё-таки было.

В любом случае самоубийство поэта нужно вычеркнуть из возможных версий трагедии. Янка Купала упал в лестничный пролёт гостиницы “Москва” не по своей воле и падал спиной вниз. То есть, его скинули. Хотя бы это мы знаем сегодня точно.


Ещё одна версия


Народ часто склонен подозревать власти в убийстве поэта, и даже вполне “бытовая” гибель Пушкина иными трактуется как “заговор царизма” (в том числе эта версия была популярна у идеологов СССР). Но в данном случае всё-таки “бытовая” версия (что, мол, Купалу столкнул в пролёт некий личный враг) кажется крайне маловероятной, так как в Москве в 1942 году у такой знаковой фигуры, как Купала, было на порядок больше шансов стать жертвой именно такой “ликвидации” со стороны тиранического режима.

Позже, после войны, органы НКВД-МГБ (отдел Павла Судоплатова) уничтожали глав Униатской РПЦ Киева в Западной Украине “интеллигентно”: делали инъекцию яда кураре и констатировали “инфаркт”. Об этом много пишет в своих мемуарах Судоплатов. Но в 1942 году было не до таких “вычурностей”. Проще было просто скинуть в пролёт.

Интересные сведения, касающиеся смерти Купалы, были опубликованы в 1992 году в украинской газете “Час”. Житель Киева А.С. Васильченко, сын украинского журналиста С.А. Васильченко, писал в газете: “В первые дни войны органы НКВД расстреляли в тюрьмах УССР и БССР всех заключенных, арестованных в Западной Украине и Западной Беларуси из-за их “неблагонадежности”. Это и офицеры запаса, служившие в польской армии, и работники правоохранительных органов, и предприниматели, и священники. Но больше всего среди них было представителей интеллигенции, в том числе там были историки и писатели. Всего убито — несколько десятков тысяч, среди них и сын писателя Франко Пётр Франко, учёный с мировым именем. Сейчас это стало общеизвестно, об этом пишет ваша газета, но тогда это было огромной тайной. Слухи об этой трагедии дошли до эвакуированной в Москву украинской интеллигенции только в 1942 году. Мой отец, тогда тоже живший в Москве, рассказывал мне в 80-е, что эту тему на своих встречах дома обсуждали тайком представители украинской и беларусской интеллигенции, некоторые сильно возмущались, предлагали что-то предпринять, кому-то писать. Всё это быстро стало известно Органам, и последовали аресты, а входивший в этот кружок общения беларусский поэт Янка Купала погиб, выпав в пролёт гостиницы “Москва”. Связаны эти события между собой или нет — отец не знал, но обсуждение этой темы среди нашей эвакуированной интеллигенции мигом прекратилось”.

Совпадение — или нет? Трагедия 23 июня 1941 года (о которой стало широко известно только после рассекречивания документов в 1991 году, о чём писала газета “Час” и в ответ в газету пришло письмо от А.С. Васильченко) — тщательно скрывалась в СССР. Малоизвестна и сегодня. Подробности недавно рассказал маскалёвский публицист Леонид Млечин в свой передаче “Особая папка” на канале ТВЦ: органами НКВД 23 июня 1941 года были расстреляны 120 тысяч жителей Западной Беларуси и Западной Украины — неугодных “классовых элементов”, находившихся в момент начала войны в тюрьмах НКВД. Причём, это в основной массе — не что-то “политическое” (ибо судьбу таковых уже решили), а просто “неугодные идеологические элементы” в лице арестованных при оккупации Западной Беларуси униатских православных священников, рядовых депутатов парламента и органов самоуправления, учителей, писателей и художников, местных буржуа, всяких владельцев собственности, дворян и прочих, кто самим своим существованием “не вписывался” в устанавливаемый тут режим. Являлся носителем “чуждой западной идеологии”, и таким носителем была в первую очередь национальная интеллигенция. До агрессии Гитлера НКВД так и не решило, что с ними делать, а с началом войны пришёл приказ из Москвы всех расстрелять.

В советский период эти 120 тысяч мгновенно исчезнувших жителей Западной Беларуси и Западной Украины считались “жертвами немецкой оккупации” и “пропавшими без вести”. Хотя они пропали в самые первые дни войны — до немецкой оккупации. “Куда они могли исчезнуть?” — задает вопрос беларусский историк И.Н. Кузнецов в книге “Неразгаданные тайны” (Минск, “Красико-принт”, 2000). Он изучал этот вопрос на примере Вилейки, которая в те годы была областным центром. Одной из главных “достопримечательностей” города являлась внутренняя тюрьма НКВД с нормативной емкостью 210 заключенных (для размещения “врагов народа” из Западной Беларуси на территории области было создано 7 тюрем). Однако, согласно акту проверки от 14 мая 1940 года в вилейской тюрьме содержалось 910 (!) заключённых, из которых за НКВД числилось 854.

Историк пишет, что если учесть, что из числа арестованных, дела которых рассматривали несудебные органы, к высшей мере наказания в тогдашней БССР приговаривалось не менее 45 процентов, то можно предположить, что в Вилейке с сентября 1939 года по июнь 1941 года к расстрелу было приговорено не менее тысячи человек. 23 июня 1941 года в этой тюрьме за один день было расстреляно ещё около тысячи человек, а всего по Вилейской области - около 7 тысяч. По БССР - около 50 тысяч.

Судьба “пропавших без вести” беларусов ясна из рассекреченного после 1991 года протокола заседания Бюро ЦК КП(б)Б от 22 июня 1941 года по выполнению приказа из Москвы: “Слушали: о заключенных, содержащихся в тюрьмах западных областей, приговоренных к ВМН. Постановили: поручить тт. Цанаве и Матвееву передать директиву об исполнении приговоров в отношении осужденных к ВМН, содержащихся в тюрьмах западных областей БССР”. На самом деле, как единодушно пишут все историки, согласно этой директиве расстреливались не только приговоренные к высшей мере наказания, а вообще все, задержанные по политическим статьям, предусматривающим ВМН. То есть — все “политические” арестованные, “нежелательные классовые элементы”.

О том, как это реализовывалось, рассказывают известные маскалёвские историки Ю.Т. Темиров и А.С. Донец в книге “Война” (М., “ЭКСМО”, 2005). Они приводят описание расправы над заключенными Луцкой тюрьмы 23 июня 1941 года, сделанное одним из немногих оставшихся в живых узников:

“Как только их (политических заключённых) увели на западный двор, там застучали пулемёты, раздались душераздирающие вопли, заглушаемые разрывами гранат. Под ногами задрожала земля. Оцепенев, мы наблюдали кошмарную картину: человеческие тела, куски одежды взрывной волной подбрасывало выше трёхэтажного здания тюрьмы. “Боже, расстреливают, рвут гранатами! Варвары! Люди, спасайтесь, кто может!” — кричали в толпе. Ад продолжался около четверти часа”.

Ю.Т. Темиров и А.С. Донец: “После экзекуции чекисты хладнокровно добивали раненных, даже тех, кто был легко ранен. Осужденным за бытовые преступления, которых минула чаша сия, было приказано сносить тела расстрелянных в воронки от авиационных бомб. Затем трупы засыпали негашеной известью и присыпали землей. По архивным данным, 23 июня 1941 года в Луцкой тюрьме было зверски убито около 3 тысяч ни в чём не повинных советских граждан.

Такая же картина наблюдалась и в других городах Украины и Беларуси. Страшную своей бесчеловечной скрупулезностью статистику обнаруживаем в отчёте начальника тюремного управления НКВД УССР “Об эвакуации тюрем западных областей УССР”: “С целью разгрузки тюрем… в тюрьмах Львова было расстреляно 2464 заключённых, освобождено 808 заключенных, в основном обвиненных в бытовых преступлениях. Все расстрелянные были закопаны в ямах, вырытых в подвалах тюрем, а в городе Золочеве — в саду… В двух тюрьмах Дрогобычской области, в городах Самбор и Стрый расстрелян 1101 заключенный… В Перемышльской тюрьме расстреляно 207 заключённых, в тюрьмах Станиславской области расстреляна 1 тыс. заключённых, города Луцка — 2 тыс., в Ковеле — 194, в Дубне — 260, с Черткова эвакуировано 954 заключённых, по дороге убито 123 заключённых…”

И так далее. Всего по Украине убито в тюрьмах и следственных изоляторах НКВД 23 июня 1941 года — около 70 тысяч человек. В Беларуси — около 50 тысяч. Убиты на второй день войны СССР, не немцами. Убит сам цвет нации, лучшие представители народа — его душа и совесть, не “вписывающиеся” в формат московской хунты. Фактически это было уничтожение у нас Гражданского Общества в полном объёме — путём ликвидации всех людей, делегированных народом для этой функции. В Восточной Беларуси Гражданское Общество было уже давно уничтожено, в Западной Беларуси — его Москва расстреляла 23 июня 1941 года, держа в тюрьмах НКВД с сентября 1939 всех, кто, по мнению Москвы, это Гражданское Общество захваченной Западной Беларуси олицетворял.

Маскалёвские историки пишут: “Среди погибших от рук сталинских палачей было много представителей интеллигенции. В их числе оказались бывший председатель Народного собрания Западной Украины, принимавшего в 1939 году решение о воссоединении с УССР, академик К. Студинский, сын Ивана Франко профессор Пётр Франко”.

Это символично — председатель Народного собрания Западной Украины, ратовавший за вхождение в состав СССР, был этим самым СССР расстрелян через полтора года…

Связано ли обсуждение этой запретной темы в кружках беларусско-украинской эвакуированной интеллигенции в Москве — с гибелью Янки Купалы? Ведь все номера гостиниц “Россия” и “Москва”, куда селили депутатов ВС СССР и представителей “советской интеллигенции”, прослушивались НКВД. Не испугался ли Кремль, что в своём запланированном на следующий день обращении по радио на территорию Беларуси с воззванием к своим землякам в “прямом эфире” писатель может “взбрыкнуть” и сказать лишнее? Ведь отменить это широко анонсированное обращение было уже невозможно — его ждал весь беларусский народ. Не “подстраховалась” ли власть, вот таким путём решая все проблемы?

Увы, ответа нет до сих пор, есть только вопросы…


Артём Деникин


“Аналитическая газета “Секретные исследования”, №7, 2007 р.

 

 

Таямніца гібелі Купалы. Ці насамрэч пераблыталі Луцэвіча з Луцкевічам або Вершнік без галавы


28 чэрвеня, 74 рока таму, у Маскве загінуў Янка Купала. Да гэтай пары ягоная сьмерць — таямніца, якой усур’ёз ніхто так і ня браўся разгадаць. Сваю вэрсію сьмерці народнага песьняра мае паэт Уладзімер Някляеў. Перадача з архіву “Свабоды”.

— Спадар Уладзімер, як вядома, існуе тры трактоўкі сьмерці Янкі Купалы: няшчасны выпадак, самазабойства і забойства. Вы да якой схіляецеся?

— На сёньняшні дзень я схіляюся да думкі, што гэта было забойства. Хоць, паўтаруся, гэта толькі адна з вэрсій. Але я гатовы прывесьці пэўныя аргумэнты.

— Як вы лічыце, ці існуе крымінальная справа з выпадку сьмерці Купалы, і дзе яна можа захоўвацца?

— У любым выпадку абавязкова па факце сьмерці павінны былі завесьці крымінальную справу. Сьледзтва ж вёў ваенны пракурор Масквы. Дык як мог той пракурор правесьці ўсё сьледзтва без адзінай паперыны? Ніяк ня мог. Хоць адна паперына, а гэта і значыць — крымінальная справа, павінна была быць. Дзе яна?.. Доступу да яе нікому з тых, каго так ці інакш цікавіць Купала, не ўдалося дамагчыся. У тым ліку і мне — ні ў нядаўнія часы перабудовы, ні ў найноўшы час дэмакратыі.

Калі я быў рэдактарам часопісу “Крыніца”, старшынём Саюзу пісьменьнікаў, то пісаў запыты ў адпаведныя інстанцыі. І мяне дапусьцілі да менскіх архіваў КДБ, тады камітэтам кіраваў Ягораў, якога я дастаткова добра ведаў. Можна з пэўнасьцю сказаць: па Купалу ў Беларусі нічога няма. Па маёй інфармацыі, крымінальная справа існуе, і захоўваецца яна ў архіве Прэзыдэнта Расейскай Фэдэрацыі — былым архіве ЦК КПСС.

— Цягам апошніх гадоў многія раней сакрэтныя справы рассакрэцілі. Напрыклад, пра забойства Саламона Міхоэлса. Чаму ж купалаўскую за сем замкоў схавалі?

— Зьвесткі, якія ўтрымліваюцца ў той крымінальнай справе, і на сёньня ўяўляюць небясьпеку для тае сыстэмы, якая нібы стараецца зьмяніцца, але нічога ў яе не атрымліваецца. Яна вылузваецца са скуры, а потым зноў у тую самую скуру ўлузваецца. Але позна ці рана справа праясьніцца.

— Пытаньне, якога пазьбегнуць немагчыма. Навошта было Сталіну прыбіраць Янку Купалу — паэта-ардэнаносца, ляўрэата Сталінскай прэміі, паэта, які прысягаў: “Табе, правадыр, мае песьні і думы…”

— Зусім слушнае пытаньне, якое спыняла многіх дасьледчыкаў у іхных пошуках. Яго мне задаваў і Георгі Колас, аўтар выдатнай кнігі пра Купалу “Карані мітаў”: “А за што яго было забіваць, ён жа ўсё рабіў, як патрабавалі”. Але тады не было тых дакумэнтаў, якія выплылі пазьней. Вось глядзіце.

14 красавіка 1942 року на пасяджэньні ЦК КП(б)Б прымаецца рашэньне “Аб правядзеньні 60-рочнага юбілею народнага паэта Беларусі Якуба Коласа”. Сьвяткаваньне прызначаецца на лістапад, ствараецца юбілейная камісія на чале з сакратаром ЦК Гарбуновым, у якую разам са старшынём Саюзу пісьменьнікаў Лыньковым уваходзіць і Янка Купала. Але ж купалаўскае 60-рочча раней за коласаўскае, ня ўвосень, а ўлетку, — дык дзе ж пра юбілей Купалы якое-небудзь рашэньне? Няма… І ня будзе. Значыць, сьвяткаваць не зьбіраліся.

Але Купалу ўрадавай тэлеграмай выклікаюць з-пад Казані ў Маскву. І ён зьбіраецца і, калі ўжо едзе на юбілей, пытае дазволу на тое, каб узяць з сабой жонку. Зусім нечакана для яго дазволу не даюць. Катэгарычна адказваюць: “Не. Вас выклікаюць аднаго”. І ў спадарожніцы яму замест жонкі выпраўляюць “наглядчыцу” — старшыню Вярхоўнага Савету БССР Грэкаву. Купала разгублены, ён і ўявіць ня мог, каб адмовілі ў просьбе паехаць разам з жонкай. На юбілей, на сьвята… Раней такога не здаралася, нешта тут ня тое… І гэтае нешта не магло не насьцярожыць. Да таго ж, для насьцярогі мелася яшчэ адна прычына, значна больш істотная.

У лютым 1942 року Бюро ЦК КП(б)Б прымае пастанову аб скліканьні ў Казані сэсіі Беларускай Акадэміі навук. З дакладам, тэзісы для якога напісаў сакратар ЦК КПБ Гарбуноў, на сэсіі даручаецца выступіць Янку Купалу. Тэма дакладу не абы-якая: “Беларуская інтэлігенцыя ў дні Айчыннай вайны”. І вось што прамаўляе Янка Купала на той сэсіі 12 сакавіка:

“Кажуць, што вуліцу, на якой жыў я ў Менску, яны (немцы. — У.Н.) назвалі маім іменем. Таксама, бачыце, “паважаюць” пісьменьніка. Але будзьце вы праклятыя, крывавыя вырадкі, за такую “павагу”! Спачатку вы паслалі сотні самалётаў, спалілі гэтую вуліцу, кінулі дзясяткі бомбаў на мой дом, спалілі яго разам з маімі рукапісамі, а цяпер вы прыкідваецеся прыхільнікамі культуры. Такога зьдзеку над культурай яшчэ ня бачыў сьвет, і я, сумленны савецкі чалавек, плюю ў ваша крывавае рыла і ўсім сэрцам сваім жадаю пагібелі вам, катам беларускага народу, катам беларускай культуры…”

— Патасны выступ. У стылі вершу “Партызаны, партызаны, беларускія сыны…

— Я перакананы, што толькі дзеля гэтага выступу Купалы й была прыдумана ў Казані тая сэсія Акадэміі навук. Бо сапраўды прыйшло паведамленьне, што ў акупаваным Менску зьявілася вуліца імя Янкі Купалы. Вуліца Купалы павінна была зьявіцца ў Менску яшчэ да вайны: вясной 1941 року прапаноўвалася ў гонар паэта перайменаваць вуліцу Садовую. Аднак Панцеляймон Панамарэнка, нібыта “абаронца і заступнік” Янкі Купалы, асабіста выкрасьліў тую “прапанову працоўных” з праекту партыйнай пастановы. Чырвоным алоўкам.

А ўжо восеньню, усяго праз паўгоду, вуліцы і плошчы ў Менску пераймяноўваюцца немцамі. Пастановы падпісвае цяпер не сакратар ЦК Панамарэнка, а начальнік Менскай палявой камэндатуры Шлегельхофэр. І вуліцу Кастрычніцкую, на якой жыў Купала, называюць вуліцай імя Івана Луцкевіча. Не Івана Луцэвіча — паэта Янкі Купалы, а Івана Луцкевіча — аднаго з пачынальнікаў беларускага адраджэньня, заснавальніка Беларускай Рэвалюцыйнай Грамады, гісторыка, археоляга і этнографа, заўчасна памерлага ад сухотаў у 1919 роке.

— Вы сказалі, што даклад Купалу “дапамог напісаць” Цімох Гарбуноў. Ужо хто-хто, а ён Луцкевіча і Луцэвіча зблытаць ня мог. Ён жа ў свой час займаўся віленскім музэем Івана Луцкевіча. Значыць, як мінімум пра існаваньне Луцкевіча ведаў.

— У тым то ўся і штуковіна. А калі б і ня ведаў, то высьветліць было нескладана. Напрыклад, на радыё ў Менску, па якім абвяшчалася пра перайменаваньне вуліц, працавала жонка Пятра Глебкі Ніна Ларывонаўна, якая, безумоўна, была неяк зьвязаная з савецкімі спэцслужбамі, інакш бы як яна, паслужыўшы ў цэнтры нямецкай прапаганды, пасьля вайны ўратавалася — хай сабе і з мужам-ордэнаносцам? Дарэчы, Ніна Ларывонаўна (па сьведчаньні Аркадзя Куляшова), папярэджвала Глебку, каб ня надта набліжаўся да Купалы, бо побач з тым — небясьпека.

— Але ж калі б у Менску захацелі б сапраўды ўшанаваць Купалу, то вуліцу й назвалі імем Янкі Купалы. Не іначай. Няўжо паэт ня мог усё гэта дзе трэба пераўдакладніць?

— Што Купала мог “дзе трэба пераўдакладніць”, калі там, “дзе трэба”, зь ім адносіны даўно і назаўсёды ўдакладнілі. Таму й ня дзіва, што ў данясеньні пра ягоную сьмерць данесьлі, па сутнасьці, пра сьмерць іншага чалавека. Пра сьмерць таго, чыім іменем названая немцамі вуліца ў Менску.

У афіцыйным паведамленьні, надрукаваным 30 чэрвеня ў газэце “Известия” і 2 ліпеня ў газэце “Савецкая Беларусь”, пра сапраўдныя абставіны сьмерці Янкі Купалы, зразумела, ні слова. А вось што дакладвалася пра гэтыя абставіны 29 чэрвеня ў апэратыўным данясеньні (“спецсообщении”, як яно называецца) на імя наркама ўнутраных справаў СССР Берыі (з копіямі Сталіну і Молатаву):

“28 июня в 22 часа 30 минут в гостинице “Москва” упал в лестничную клетку и разбился насмерть поэт Белоруссии Луцкевич Иван Доминикович”.

Што “спецсообщается” пра Янку Купалу — зразумела. Толькі чаму ён Луцкевіч, а не Луцэвіч? Памыліліся? У данясеньні на імя Берыі з копіяй Сталіну?..

— Там падобных памылак быць не магло.

— Ну вядома ж. Хіба ў Купалы, Івана Дамінікавіча Луцэвіча, не было пашпарта, пасьведчаньня? Выбачайце, я знайшоў дакумэнт, дзе пад №20 апісаны нават пачак запалак, адна штука, а пасьведчаньняў розных (апрача пашпарта №І НУ 580393) ажно чатыры. Дык не глядзелі?.. І без таго неяк ведалі, што Луцкевіч?.. Прычым, настолькі ведалі, што менавіта так, Луцкевіч, напісалі прозьвішча не аднойчы, што яшчэ можна было б лічыць памылкай, а праз усё данясеньне: Луцкевіч, Луцкевіч, Луцкевіч…

Давайце зноў зьвернемся да апэратыўнага данясеньня:

“Предварительным выяснением обстановки падения никаких данных, свидетельствующих о насильственной смерти или самоубийстве, не установлено”.

Гэткая “пустая” фармулёўка пры данясеньні на самы верх выглядае даволі дзіўнай, бо, як мінімум, не выключае грознага пытаньня зьверху: “Что же вы выясняли вашим предварительным выяснением?” Што вы нам “спецсообщаете?” Што вы там рабілі? У пыл бы пайшлі… Ды падобна на тое, што ніхто не чакаў і не асьцерагаўся ніякіх грозных пытаньняў, нібы там, куды пра гэта дакладвалася, загадзя ўсё вядома.

Чытаем далей:

“Происшествию предшествовали следующие обстоятельства: примерно в 21 час Луцкевич был приглашён в комнату 1034 (десятый этаж той же гостиницы) к проживающему там председателю Союза советских писателей Белоруссии Лынькову, где присутствовали там же писатель Крапива… зав. отделом редакции “Известия” Войтинская. Луцкевич пришёл в нетрезвом виде и с присутствующими ещё выпил несколько стопок шампанского. Примерно в 22 часа Войтинская и Крапива из номера ушли и минут через 10 после них вышел Луцкевич. Момент и обстоятельства падения Луцкевича никто не видел. Можно предполагать, что упал он с 9-го этажа, так как начиная с 7-го этажа в лестничной клетке обнаружены отдельные капли крови. При осмотре комнаты, занимаемой Луцкевичем, обнаружены около стола две бутылки из-под шампанского и не убранная со стола посуда с запахом вина. Других данных, связанных с происшествием, не обнаружено. Следствие ведёт военный прокурор гор. Москвы. Начальник 3 Управления НКВД СССР (Горлинский). №3/3/6661”.

— Адразу кідаецца ў вочы д’ябальская лічба 666…

— Нават так… Але зьвярніце ўвагу: агледзеўшы пакой, не знайшлі анічога, апроч сьлядоў папойкі, якая роўненька кладзецца ў нібы загадзя падрыхтаваную вэрсію: напіўся — і зваліўся. Апроч блытаніны з прозьвішчам Купалы, яшчэ шмат чаго, напісанага ў гэтым дакумэнце, не супадае са сьведчаньнямі многіх і многіх людзей. Да прыкладу, Пятро Глебка ва ўспамінах сваіх расказвае, як ён гадзін пад дзесяць вечара зайшоў у нумар да Лынькова, дзе праз колькі хвілінаў зазваніў тэлефон. Узяўшы трубку і перадаўшы яе Купалу, Лынькоў папрасіў усіх гасьцей выйсьці на балькон, бо званіў нехта такі, з кім размову Купалы нікому ня трэба было чуць. Пагаварыўшы, Купала адразу пайшоў з нумару, быццам некуды тэрмінова пакліканы…

Па ўскосных сьведчаньнях, у нумар Лынькова званіў Купалу ў той вечар Гарбуноў. Да сакратара ЦК па ідэалёгіі Купала, вядома, мог засьпяшацца — хоць цьвярозы, хоць нападпітку… Але ж Глебка сярод гасьцей нумару №1034 у апэратыўным данясеньні не называецца. Ён што: схаваўся на бальконе і яго не знайшлі? Ці ў пачатку 1960-х рокаў, якімі датуюцца ўспаміны Глебкі, пацягнула Пятра Фёдаравіча на фантазіі, навыдумляў ён нешта — і ў нумары Лынькова яго не было? І не было ніякага тэлефоннага званка?..

Аднак і пра прысутнасьць Глебкі, і пра тэлефонны званок сьведчыла Соф’я Захараўна Касьпіц, жонка Лынькова. Толькі яна сьцьвярджала, што званок быў не ад Гарбунова, а званіла літоўская партызанка Ірэна. Не выключаю, што Купала мог засьпяшацца як да партыйнага сакратара, так і да партызанкі Ірэны, але навошта тады Лынькоў выпраўляў усіх гасьцей на балькон?

— Што яшчэ ў гэтай справе насьцярожвае: ніхто з тых, хто жыў на той час у гатэлі “Масква”, не пакінуў падрабязных успамінаў. Як быццам яны ўсе далі падпіску аб неразгалошваньні.

— Усё роўна для мяне не зразумела. Ну, вось я сябе бяру. Ну даў я падпіску. Маўчу. Але як не напісаць для сябе, у стол, дзе-небудзь, на будучыню — яны ж літаратары…

Але ж у Маскве тады жылі ня толькі літаратары. У свой час лёс зьвёў мяне з народнай артысткай СССР Ларысай Александроўскай. У зборніку ўспамінаў пра Купалу “Такі ён быў” (1975 р.) яна згадвае, як перад яе ад’ездам Купала ўсё парываўся ёй нешта сказаць, але так і не сказаў. Калі б гэты зборнік выдаваўся цяпер, ва ўспамінах Александроўскай вось што было б напісана: “Разьвітваючыся, ён браўся за рукі, не адпускаў… Казаў: “Ларыса, перапёлачка, ня ехала б ты нікуды, кепска мне будзе… Можа, і ня жыць”. Так запісана мной са словаў Ларысы Пампееўны на аркушы паперы, які меўся стаць адной са старонак кнігі яе ўспамінаў…

І далей словы Александроўскай: “Гэта ўстрывожыла мяне, мы тады ўсе былі нэрвовымі — у “Маскве”… Перад самым ад’ездам пра размову з Купалам я сказала Гарбунову. Гарбуноў адмахнуўся, раззлаваўся нават: “Слухай ты яго! Ён усім тое самое кажа”. Наўрад ці Купала казаў тое самае сакратару ЦК…

Як я шкадую, што не зрабіў літаратурнага запісу мэмуараў Александроўскай, як яна мяне пра тое прасіла!.. Яна столькі ведала! Аднак, чалавек сталінскіх часоў, Ларыса Пампееўна ставіла такія кансьпіратыўныя ўмовы запісу яе ўспамінаў, што на тое, каб напісаць кнігу, спатрэбілася б гадоў пяць.

— Яна не дазваляла пісаць на магнітафон?

— Ні ў якім разе. І кожны лісток адразу ж забірала дадому. Я ў той час працаваў у Беларускім тэатральным аб’яднаньні, дзе Александроўская старшынявала. Аднойчы з Уладзімерам Іскрыкам (у той час таксама супрацоўнікам БТА, а пазьней работнікам апарату Саўміну) мы ў прысутнасьці Ларысы Пампееўны завялі спрэчку пра аднаго літаратара… ну, назавем яго В.Б.Г. Гэта першыя літары нават ня прозьвішча, а мянушкі чалавека.

— Ну, мянушку хоць назваць можна?

— Добра, назаву. Вершнік без галавы.

— Рыгор Бярозкін, па сьведчаньні Валянціна Тараса, “вадзіцелем без галавы” называў Алеся Кучара.

— Ні я, ні ты ня маем на руках ніякіх дакумэнтаў, таму нічога сьцьвярджаць ня можам. Для гэтага патрэбныя неабвержныя факты. Словаў Бярозкіна ці Александроўскай недастаткова. Недастаткова для абвінавачаньняў. Але дастаткова для роздуму, для супастаўленьняў… Дык вось, Александроўская пра В.Б.Г., перапыняючы маю з Іскрыкам спрэчку, раптам сказала: “Ён Купалу й забіў”.

Ашаломлены, я вырашыў, што гэты самы В.Б.Г. браў у зьнішчэньні Купалы самы непасрэдны, фізычны ўдзел — і стаў угаворваць Ларысу Пампееўну, каб яна засьведчыла ягонае імя на паперы. Ну, калі ўжо мы сабраліся пісаць кнігу ўспамінаў… Быў пачатак 1970-х, і жанчына сталінскіх часоў паглядзела на мяне, як пазіраюць звычайна на тых, пра каго кажуць: дурны, як сабака да року. Праз паўзу, нібы шкадуючы пра тое, што слова — не верабей, дагаварыла: “Ён напісаў данос, празь які Купалы ня стала”.

— Менавіта данос пра тое, што ў акупаваным Менску немцы назвалі імем Купалы вуліцу?

— Як аказалася — так. Але тады я ніяк ня мог зразумець: што ж за данос можна было напісаць на Купалу, які сядзеў сабе ціха на млыне ў Печышчах, у глушы пад Казаньню? І нічога я тады ня мог супаставіць, бо не было чаго з чым. Цяпер ёсьць. Як дэзынфармацыя пра тое, што ў акупаваным Менску зьявілася вуліца імя Янкі Купалы, прайшла на самы верх?.. Чаму яна не правяралася?.. Было ж праз каго пры жаданьні спраўдзіць. Пра Глебчыху я ўжо казаў, ды й другія каналы меліся.

Аркадзь Куляшоў быў перакананы, што Купалу забілі. Месца ў гатэлі “Масква” паказваў: “Вось тут зь ім расправіліся”.

Глебка, хоць і асьцярожна, але сьцьвярджаў тое ж.

Пімен Панчанка запісаў у дзёньніку: “Забілі Купалу — заб’юць і мяне”. Броўка казаў, што Купала, прыехаўшы ў Маскву, нечага баяўся, асабліва ўначы, і разам з Твардоўскім яны ў яго начавалі, Купала не адпускаў.

— Прадчуваў, што “вуліца Купалы” ў Менску прыдумвалася ня так сабе…

— Ну так, у Купалы была вельмі добрая інтуіцыя. Прадчуваў ня толькі Купала. Ларыса Александроўская расказвала: “Мы тады ўсе былі нэрвовымі…” Не для таго, каб неяк пацьвердзіць яе словы, сумнявацца ў якіх ня маю падставаў, а для большага ўяўленьня пра тое, які настрой панаваў у асяродку беларусаў, што жылі ў гатэлі “Масква”, калі там пасяліўся Купала, працытую некалькі сказаў зь ліста жонкі Кузьмы Чорнага да Аксаны Фёдараўны Вечар, жонкі Аркадзя Куляшова. Ліст датаваны 27 чэрвеня 1942 року, калі Равека Ізраілеўна, жонка Чорнага, прыехала з Уральску — за дзень да сьмерці Купалы.

“Дорогие! Приехала в Москву вчера около 5-ти часов дня. Чёрный меня не встретил… Наконец, он приехал на вокзал вместе с Глебкой, и мы отправились в гостиницу… Я была свидетельницей отвратительной сцены, которую разыграл Б. (П. Броўка. — У.Н.), который называл К. (А. Кучара. — У.Н.) самыми оскорбительными словами, ругался безобразнейшими словами, его едва выпроводили… Потом Лыньков… страдал очень и кончил слезами”.

З чаго гэта Броўка, чалавек зусім не брутальны, які назаўтра ж, як піша далей у сваім лісьце Равека Ізраілеўна, прасіў у яе прабачэньня, апраўдваючыся тым, што ў яго нэрвы расхадзіліся, раптам на ўсіх разлаяўся — найбольш на Лынькова, старшыню Саюзу пісьменьнікаў? І чаму ён зьневажаў Кучара?.. Чаму яны ўсе такія нэрвовыя: “ругаются безобразнейшими словами, страдают очень и кончают слезами?”.. Ці не таму, што ўсе яны здагадваюцца ці нават ведаюць пра небясьпеку, якая навісла над Купалам? Ці не пра гэта крычыць Броўка ўсім — і найперш Лынькову: “Ды зрабіце вы што-небудзь!..” І ўсё гэта, урэшце, ці не таму, што зьместам даносу, які напісаў В.Б.Г. на Купалу, якраз і была дэзынфармацыя пра вуліцу, названую немцамі, фашыстамі, ворагамі імем народнага паэта, ордэнаносца, ляўрэата Сталінскай прэміі?

Хутчэй за ўсё, праз свайго кампэтэнтнага даносчыка самі кампэтэнтныя органы гэтую дэзу і запусьцілі. Альбо ўгадаў ён іх патаемныя пажаданьні — ёсьць у лёкаяў такая ўласьцівасьць, здольнасьць: наперад угадваць жаданьні гаспадароў. Навошта ж гаспадарам, кампэтэнтным органам такое пераправяраць? Калі гэта для іх, як кажуць, самае тое… Калі з гэтага вынікае, што ў адносінах да Купалы, які быў і застаецца ідэолягам “нац.-фашызму”, адны яны, кампэтэнтныя органы, былі празорлівымі, патрабуючы для яго неадкладнай кары. А сьляпымі былі, памыляліся, гуляючы зь ім у званьні і ўзнагароды, — хто?.. Ды яшчэ падбілі да гульні, да памылкі — каго?.. Пра гэта ўжо нават падумаць страшна… Але ж Цанава дакладваў Панамарэнку (і якраз тады, калі з Купалам у самыя высокія ўзнагароды гуляліся), што як раней друкаваліся вершы Купалы ў нацдэмаўскіх газетах побач з партрэтам Пілсудзкага, так цяпер у нац.-фашыстоўскай газэце “Раніца” — побач з партрэтам Гітлера”.

— Кузьма Чорны праз два гады пасьля падзеяў занатаваў у сваім дзёньніку рэакцыю Глебкі на сьмерць Купалы: “Ён жыў як паэт і памёр як паэт”. Падзеньне з 10 паверху лічылася годным для паэта фіналам… Атрымліваецца, што самагубства Купалы задавальняла ня толькі афіцыйныя ўлады, але й другі бок?

— Яно задавальняла сапраўды ўсіх. Яно не дазваляла рабіць з Купалы легенду, што было небясьпечна. Што ж тут гераічнага — напіўся й зваліўся… Гэтым правакацыйным ходам спэцслужбы нарэшце давялі справу да канца. “А мы ж паведамлялі…” А тут атрымалася, што ня толькі Панамарэнка памыліўся, а і той, хто памыляцца ня можа, хто прымаў рашэньне аб узнагароджаньні Купалы ордэнам Леніна.

— Таварыш Сталін?

— А што безь яго тады вырашалася? “Вы каго, таварыш Панамарэнка, падставілі?!” А няма чалавека — няма праблемы. І памылак няма.

— Мне прыгадаўся верш Яўгенія Яўтушэнкі пра сьмерць другога паэта — Марыны Цьвятаевай: “Ёсьць толькі забойствы на сьвеце, запомніце. Самазабойстваў наогул няма!” Гэта што да афіцыйнай вэрсіі пра Купалава самагубства. Скажыце, а вы асабіста верыце, што таямніца сьмерці Купалы будзе раскрытая? Мне здаецца, чым больш мінае, тым менш на гэта застаецца шанцаў.

— Можа, хай і застанецца легендай. Але ня толькі легендай, але й падставай для роздуму ўсім тым, хто займаецца літаратурай: як мы гэтым займаемся й дзеля чаго? Каб урэшце ня стаць на дзясятым паверсе й не зірнуць у лесьвічны пралёт…


Міхась Скобла

“Радыё Свабода”, 28 чэрвеня 2016 р.

 

 

Разгадка смерці Янкі Купалы?


Паважаная рэдакцыя! Хачу падзяліцца думкамі пра артыкул Настассі Зелянковай “Мне бацька яшчэ казаў: “Купала? Дык яго нашы хлопцы забілі! Быў загад ліквідаваць”, надрукаваны на сайце nn.by.


З павагай,

Віктар Патапенка — сябар Саюза беларускіх пісьменнікаў.


Ад Рэдакцыі. З некаторымі высновамі Віктара Патапенкі можна спрачацца. Віталь Скалабан, скажам, ці Янка Брыль трымаліся іншых меркаванняў. Але лічым патрэбным даць яму слова, бо ён супаставіў шмат наяўных матэрыялаў пра здарэнне, вакол якога застаецца заслона таямнічасці.


Таемнае забойства ці выпадковае забойства па неасцярожнасці


Вядома, што Янка Купала прыехаў у Маскву 18 чэрвеня 1942 рока. Дзесяць дзён ён сустракаўся з сябрамі-пісьменнікамі ў гатэлю “Масква”, хадзіў па справах у выдавецтвы, да доктара, а ў дзень трагічнай смерці, за некалькі гадзін, размаўляў у нумары з выдаўцом Яўгенам Мазальковым.

Падчас размовы Мазалькоў частаваўся цукеркамі, расказаў Купалу, што ў дзіцячым выдавецтве толькі што выйшла ў свет яго кніга і што заўтра ён можа атрымаць аўтарскія экзэмпляры і ганарар. Іван Дамінікавіч падзякаваў складальніку кнігі, расказаў пра жыццё ў Печышчах пад Казанню.

Далей Яўген Мазалькоў зазначае: “Зазваніў тэлефон. На дзясятым паверсе Янку Купалу чакалі сябры. Ён угаворваў мяне пайсці разам з ім, але я спяшаўся дадому”.

Іван Дамінікавіч пагадзіўся з Мазальковым і выказаў спадзеў на хуткую сустрэчу падчас юбілею (60-рочча з дня нараджэння паэта).

Яўген Мазалькоў правёў Янку Купалу да ліфта (ён жыў на чацвёртым паверсе), развітаўся з ім. Ці вяртаўся паэт да сябе ў нумар пасля растання з Мазальковым, нам невядома. Як і невядома, з якой прычыны Янка Купала быў запрошаны на дзясяты паверх у нумар, дзе жыў старшыня Саюза савецкіх пісьменнікаў Беларусі Міхась Лынькоў. У той позні вечар, а гэта была нядзеля, дваццаць першая гадзіна вечара, яго чакалі Кандрат Крапіва, двое работнікаў рэдакцыі газеты “Красноармейская правда” — рэдактар, ураджэнец Гомельскай вобласці палкоўнік Цімафей Міронаў і карэспандэнт Карханаў, загадчыца аддзела мастацтва рэдакцыі газеты “Известия” Вольга Вайцінская.

Некаторыя даследчыкі трагічнай смерці Янкі Купалы ўспамінаюць яшчэ і Пятра Глебку, які прыйшоў да Лынькова незадоўга да таго, як нехта па тэлефонным званку вызваў Янку Купалу з нумара гасцініцы. Але Глебка не ўзгадваецца ў афіцыйным спецпаведамленні НКВД, таму мы мусім спыніцца на вышэйзгаданых асобах. Хто з іх ініцыяваў сустрэчу і па якой прычыне, мы таксама нічога не ведаем. Па архіўных інфармацыйных крыніцах можна толькі меркаваць, што работнікаў рэдакцыі газеты “Красноармейская правда” лучыла з Лыньковым і Крапівой супраца ў газеце. Пра гэта ўзгадваецца ў артыкуле “Первые военные вёрсты “Красноармейки” Сяргея Клімковіча.

Вядома, што гэтыя сведчанні не могуць запэўніць нас, што па ініцыятыве армейскіх журналістаў у нумар да Міхася Лынькова быў запрошаны і Янка Купала.

Падставай для запрашэння Янкі Купалы ў нумар гатэлю да Міхася Лынькова магло быць яшчэ і знаходжанне там загадчыцы аддзела культуры рэдакцыі газеты “Известия” Вольгі Вайцінскай — аўтара артыкула “Письмо из Минска”, надрукаванага на старонках “Литературной газеты” ў 1938 роке. У ім Вайцінская рэзка раскрытыкавала работу Саюза беларускіх пісьменнікаў і выконваючага абавязкі старшыні Міхася Лынькова, прапанавала прыняць радыкальныя меры: “сменить бюрократический канцелярский метод руководства на демократический, соответствующий стилю работы советских общественных организаций”.

Можна дапусціць, што Лынькоў збаяўся сустрэчы з адыёзнай журналісткай, захацеў прыкрыцца прысутнасцю народнага паэта. З іншага боку, навошта было Вайцінскай ехаць да Лынькова ў нумар гатэлю ў нядзелю позна вечарам, калі яна магла запрасіць яго і іншых у рэдакцыю днём у будні дзень.

Увогуле, з візітам Вольгі Вайцінскай у нумар гатэлю да Міхася Лынькова шмат загадак. Хто яе запрашаў ці, наадварот, яна арганізавала сустрэчу ваенных карэспандэнтаў з беларускімі пісьменнікамі — невядома, аднак Янка Купала, калі запрашаў Мазалькова ісці разам з ім да Лынькова, напэўна, здагадваўся, з кім давядзецца сядзець за адным сталом, не рабіў ніякіх захадаў, каб сысці раней з нумара ці ўвогуле адмовіцца ад сустрэчы. У яго памяці, мабыць, захаваліся радкі з яе артыкула “Письмо из Минска”, у якіх яна зазначыла: “…между литераторами есть некий “пакт о ненападении” и “попытка критиковать стихотворения Янки Купалы и Якуба Коласа рассматривается как событие необычайное. Создалось неписаное правило, что Якуба Коласа и Янку Купалу критиковать нельзя, даже когда они порой пишут явно плохие стихи”.

Калі прагледзець газету “Известия” таго часу, можна прыйсці да думкі, што Вольгу Вайцінскую запрасіў у гатэль Алесь Кучар, артыкул якога і быў надрукаваны ў нумары за 28 чэрвеня. Ён, да прыкладу, вырашыў аддзячыць ёй за публікацыю, сустрэўся, а пасля яна выпадкова зайшла да Лынькова, у нумары якога ўжо былі работнікі ваеннай газеты і Крапіва. Па яе просьбе, а можа, ад зацікаўленасці, Лынькоў вырашыў далучыць да гурту і Янку Купалу. Такі варыянт таксама можна было разглядаць, каб на сённяшні дзень не было дакументаў, якія звязаны з лёсам Вольгі Вайцінскай.

Я маю на ўвазе пакаянны ліст Сталіну ад гэтай асобы, які прыйшоў у ЦК ВКП(б) 30 студзеня 1939 р.

У ім Вайцінская адстойвае сябе як шчырага камуніста, апраўдвае высокае званне члена партыі, якое нібыта было спаганена пісьменнікам Аляксандрам Фадзеевым. Далей Вольга Вайцінская прызнаецца Іосіфу Сталіну, што “в ноябре месяце я была назначена заместителем редактора “Литературной газеты”, редактора назначено не было, и я все это время и.о. редактора. Мне было трудно потому, что одновременно я вела разведывательную работу по заданию органов НКВД”.

Далей у пісьме Вольга Вайцінская просіць апраўдання ў Сталіна, паколькі ў многіх выпадках яна не магла сябе паводзіць з “ворагамі” народа прынцыпова, бо яна, “як работнік НКВД”, не мела на гэта права.

Вядома, што пра пісьмо Сталіну ніхто ў кампаніі беларускіх пісьменнікаў не здагадваўся, напэўна, успрымалі яе як пасадовую асобу рэдакцыі газеты, а яна, “разведчыца” Вольга Вайцінская, на самай справе агент-інфарматар, седзячы за сталом з бакалам шампанскага, спакойна назірала за прысутнымі, у прыватнасці за Янкам Купалам. У 22 гадзіны яна разам з Кандратам Крапівой выйшла з гатэльнага нумара. Каму і якім сакрэтным метадам яна паведаміла пра абстаноўку сярод пісьменнікаў, мы можам толькі здагадвацца. Але алібі сабе стварыла адмыслова — яе праводзіў у горад Кандрат Крапіва. Праз дзесяць хвілін, калі яны выйшлі з нумара гатэлю, Міхасю Лынькову пазванілі і папрасілі да тэлефона Янку Купалу. Хто ведаў на тую хвіліну, дзе знаходзіцца народны паэт? Апрача Яўгена Мазалькова, які праводзіў яго да ліфта, Вольгі Вайцінскай ды Кандрата Крапівы маглі яшчэ ведаць месцазнаходжанне Янкі Купалы работнікі НКВД. Яны кантралявалі кожны тэлефонны званок, яны праз сетку агентурных работнікаў, да якіх адносіўся абслугоўваючы персанал гатэлю, маглі ведаць пра кожны крок народнага паэта.

Такім чынам, пачынаючы штохвілінны адлік часу, які падаецца ў спецпаведамленні трэцяга сакрэтна-палітычнага ўпраўлення НКВД, начальнікам якога з’яўляўся Мікалай Гарлінскі, мы ведаем, што Янка Купала выйшаў з нумара гатэлю, у якім жыў Міхась Лынькоў, прыкладна ў 22 гадзіны 10 хвілін. Праз 20 хвілін, у 22:30, цела народнага паэта апынулася на лесвічнай пляцоўцы першага паверха гатэлю. Ніякіх звестак пра тое, па якой прычыне Янка Купала выйшаў з нумара і з кім знаходзіўся ўвесь гэты час, у нас няма. Ёсць толькі інфармацыя НКУС, якая інфармуе Лаўрэнція Берыю пра няшчасны выпадак.

Што сабой уяўляе спецпаведамленне, падпісанае начальнікам сакрэтна-палітычнага ўпраўлення НКВД СССР старшым маёрам дзяржаўнай бяспекі Мікалаем Гарлінскім (сапраўднае прозвішча — Дрышчаў)?

“28 июня в 22 часа 30 минут в гостинице “Москва” упал в лестничную клетку и разбился на смерть народный поэт Белоруссии Луцкевич Иван Доминикович, 1882 года рождения, литературный псевдоним Янка Купала.

Предварительным выяснением обстановки падения никаких данных, свидетельствующих о насильственной смерти или самоубийстве, не установлено…

Примерно в 21 час Луцкевич был приглашен в комнату 1034 (десятый этаж той же гостиницы) к председателю Союза советских писателей Белоруссии Лынькову… где присутствовал там же писатель Крапива, редактор газеты “Красноармейская правда” Миронов… зав. отделом редакции “Известия” Войтинская…

Примерно в 22 часа Войтинская и Крапива из номера ушли, и минут через 10 после них вышел Луцкевич.

Момент и обстоятельства падения Луцкевича никто не видел. Можно предполагать, что упал он с 9-го этажа, так как начиная с 7-го этажа в лестничной клетке обнаружены капли крови…

Следствие ведет военный прокурор гор. Москвы”.

Дакумент унутрыведамасны, не сакрэтны, надрукаваны ў чатырох экзэмплярах. Першы — застаўся ў сакратарыяце сакрэтна-палітычнага ўпраўлення, астатнія — наркаму. Калі б мы мелі экзэмпляр, на якім ёсць рэзалюцыя Берыі, мы дакладна б ведалі, ці інфармаваў наркам Сталіна і Молатава. Таму сцвярджаць, як гэта зрабілі некаторыя даследчыкі трагічнай смерці Янкі Купалы, што копіі былі высланы вышэйпамянёным кіраўнікам, нельга. Надпіс у дакуменце пра “разослать: т. Сталину, т. Молотову” зроблены сакратарыятам упраўлення дзеля зручнасці наркаму па інфармаванні кіраўнікоў краіны.

Змест спецпаведамлення, магчыма, складзены адвольна, высілкамі аператыўнікаў НКУС, якія дзяжурылі ў той вечар у гаатэлю, ці, наадварот, ён быў запазычаны з заключэння дзяжурнай следчай групы ваеннай пракуратуры. Пакуль што гэта невядома. Аднак, калі пагадзіцца з тым, што смерць Янкі Купалы, як, дарэчы, і любога іншага чалавека, расследуецца толькі органамі пракуратуры, бо гэта іх паўнамоцтвы, можна меркаваць, што папярэдняе высвятленне абставінаў падзення паэта ў лесвічны пралёт праводзілася ваеннай тэрытарыяльнай пракуратурай і што менавіта першапачатковая версія дзяжурнай групы, якая аглядала месца здарэння, і была ўзята за аснову аператыўнікамі НКУС, у якой значылася, што “ніякіх дадзеных, якія б сведчылі пра гвалтоўную смерць ці самазабойства, не выяўлена”. Па сутнасці, Лаўрэнцію Берыю было паведамлена, што з Янкам Купалам здарыўся няшчасны выпадак.

Аналізуючы шэраг фактаў, у якіх расказваецца пра няшчасныя выпадкі з людзьмі ў лесвічных пралётах, я адзначыў тыповыя сітуацыі, падчас якіх здаралася няшчасце. Першая і найбольш распаўсюджаная з іх звязана з людзьмі, якія знаходзіліся ў нецвярозым стане, другая — калі людзі, часцей падлеткі, гарэзнічалі паміж сабой ці імкнуліся выкарыстоўваць лесвіцы для слізгання па парэнчах, і трэцяя — калі чалавеку раптоўна станавілася млосна.

Якія з гэтых варыянтаў можна “прымерыць” да трагічнай смерці Янкі Купалы? У той дзень, як гэта сцвярджаецца ў спецпаведамленні НКВД, паэт выпіў шмат шампанскага, быў абсалютна п’яны, таму, напэўна, і мог зваліцца ў лесвічны праём.

Другая сітуацыя са слізганнем народнага паэта па парэнчах лесвіцы вельмі сумніўная. Застаецца трэцяя: Янка Купала адчуў сябе дрэнна, страціў раўнавагу, і яго павяло ўбок, на парэнчы.

Але ўсе гэтыя версіі недапушчальныя, паколькі ў спецпаведамленні гаворыцца пра кроплі крыві “ў лесвічнай клетцы сёмага паверха гасцініцы”. Заўважце, кроплі крыві не на лесвічнай пляцоўцы ці на прыступках, а менавіта ўнутры: “у лесвічнай клетцы”. З гэтага факта і трэба сыходзіць, шукаючы сапраўдную прычыну смерці класіка. Не ведаю, з якой нагоды сцвярджаецца ў спецпаведамленні НКВД, што паэт “упал с 9-го этажа, так как начиная с седьмого этажа в лестничной клетке обнаружены отдельные капли крови”, але, выслухаўшы многіх экспертаў-крыміналістаў, я больш схіляюся да таго, што Янка Купала ўпаў у лесвічны праём менавіта з пляцоўкі паміж восьмым і сёмым паверхам. Чаму? Па-першае, пад уздзеяннем сваёй сілы цяжару кроплі крыві не могуць падаць адлегласцю ў два пралёты па ўскоснай лініі, яны хутка выраўніваюцца і ляцяць уніз на гарызантальную плоскасць вертыкальна. У выпадку са смерцю паэта, яны павінны былі дасягнуць пляцоўкі першага паверха, якраз каля стойкі адміністратара. Таму, зыходзячы з гэтай высновы, відавочна адна версія трагічнай смерці класіка. На пляцоўцы паміж восьмым і сёмым паверхам яго нехта моцна ўдарыў у твар. Толькі ў такім выпадку кроплі крыві маглі распырскацца і дасягнуць унутраных сценак лесвічнай клеткі, а сам Янка Купала, калі ён стаяў непадалёк ад парэнчаў ці абапіраўся на іх, мог зваліцца, альбо яму дапамаглі зляцець уніз.

Хто мог гэткім чынам паступіць з паэтам, застаецца загадкай. Ёсць некалькі варыянтаў, аднак, штораз перачытваючы артыкул Настассі Зелянковай “Мне бацька яшчэ казаў: “Купала? Дык яго нашы хлопцы забілі! Быў загад ліквідаваць”, у якім аўтар бярэ інтэрв’ю ў гісторыка Анатоля Тараса, я пачынаю верыць, што і гэта версія забойства Янкі Купалы мае права на расследаванне.

“Яшчэ калі я быў 13-рочным падлеткам, — прызнаецца Анатоль Тарас, — мой бацька Яўхім, які ў 1942—1944 роках служыў спачатку ў Цэнтральным, а потым у Беларускім штабе партызанскага руху, калі неяк зайшла гаворка пра Купалу, раптам сказаў: “Купала? А, паэт. Я знаў яго асабіста. Яго нашы хлопцы забілі!” — “Як забілі?” — “Ну, быў загад ліквідаваць”.

Словы “дык яго нашы хлопцы забілі”, мне падаецца, адносяцца да падраздзялення НКВД Васіля Сергіенкі, якое было прыкамандзіравана ў Цэнтральны штаб партызанскага руху, дзейнасцю якога кіраваў Панцеляймон Панамарэнка. Ці не рэалізавалася тут даўняя мара першага сакратара ЦК Кампартыі Беларусі, якую ён выказваў Сталіну наконт “варожай” дзейнасці Янкі Купалы? Ці не здзейснена тут планавая арганізацыя забойства паэта шляхам імітацыі “няшчаснага выпадку”? Мо таму і ў спецпаведамленні катэгарычна заяўляецца пра выключэнне забойства і самазабойства, а “няшчасны выпадак” падмацоўваецца шчодрым распіццём шампанскага ў нумары Купалы і Лынькова?

Гэта версія вынікае і са сведчання жонкі Міхася Лынькова пра тэлефонны званок, які быў ад літоўскай разведчыцы Ірэны. Спецрадыстка, якая была на службе ў НКВД Цэнтральнага штаба партызанскага руху, мабыць, і была той жанчынай, якая хутка збягала са сходаў, калі ў калідорах гатэлю пачуўся ажыўлены гоман.

На жанчыну, якая у той вечар размаўляла з Янкам Купалам, стоячы на сходах, спасылаецца і Пятро Глебка, які гутарыў з дзяжурнай па паверсе адразу пасля здарэння. Аднак момант, падчас якога Янка Купала зляцеў у лесвічную клець, застаўся не заўважаным.

Загадкай застаецца і яшчэ адзін дакумент. Маю на ўвазе афіцыйны зварот сакратара ЦК КП(б) Гарбунова да начальніка першага аддзела трэцяга сакрэтна-палітычнага ўпраўлення НКВД СССР Максіма Бененсона на другі дзень пасля смерці Янкі Купалы. Ён просіць “впустить членов правительственной комиссии по организации похорон в опечатанный 414-й номер гостиницы “Москва”, где жил поэт, чтобы взять для покойника “белье, сорочку и галстук”.

З першага погляду, гэта абсалютная бяссэнсіца. Справа ў тым, што працэсуальныя дзеянні, якія праводзіліся следчай групай ваеннай пракуратуры, не маглі ніякім чынам даваць дазвол іншаму ведамству, у нашым выпадку — НКВД, апячатваць пакой Янкі Купалы. Гэта прэрагатыва толькі следчага. У юрыдычнай практыцы такога не можа быць.

Звернем увагу яшчэ на адну дэталь. Асноўнай задачай першага аддзела трэцяга ўпраўлення, які ўзначальваў Максім Бененсон, была барацьба з рэшткамі антысавецкіх палітычных партый і арганізацый. Аператыўнікі займаліся распрацоўкай праватрацкісцкага падполля і выключаных з ВКП (б) па палітычных матывах, сем’яў рэпрэсіраванага праватрацкісцкага актыву і асоб па адмысловым спісе.

Калі дапусціць, што Янка Купала быў у гэтым спісе па прычыне дачынення яго пераблытанага прозвішча — не Луцэвіча, а Луцкевіча, тады можна яго аднесці да асоб па адмысловым спісе.

Дарэчы, што тычыцца ўзгадкі Янкі Купалы ў службовых дакументах НКУС пад прозвішчам Луцкевіч.

Расціслаў Платонаў, беларускі навуковы супрацоўнік, піша: “В марте 1926 года ЦК КПБ принял постановление “О работе среди интеллигенции”, в соответствии с которым вся интеллигенция республики по своим политическим взглядам была поделена на группы. Третьей группой была названа та, которая хотя и “лояльна”, работает с Советской властью, однако границы, отделяющей её от диктатуры пролетариата, не перешла — в силу “мелкобуржуазной природы”. Чтобы не подвергаться “национал-демократическому перерождению”, постановление требовало усиливать влияние особенно на эту группу, укреплять руководство учреждениями культуры, редакциями газет, литературными объединениями. На его основе специальная комиссия по интеллигенции начала проверку состава и очистку учреждений науки, культуры, образования от классово чуждых элементов. Предложения комиссии с характеристиками работников, составленными на основе сведений ГПУ, представлялись в бюро ЦК. В рассматривавшемся в декабре 1926 года таком списке только по Инбелкульту насчитывалось 14 фамилий с “компрометирующими” данными”. Относительно Купалы было записано: “7. Луцкевич Иван (Янка Купала) — левонароднический уклон, член ИБК, член Прав. Терминолог. Комиссии…”.

Далей чытаем характарыстыку складу дэлегацыі Саюза савецкіх пісьменнікаў БССР у Маскве са спецпаведамлення сакрэтна-палітычнага аддзела Галоўнага ўпраўлення НКУС СССР “О ходе подготовки к I Всесоюзному съезду Союза советских писателей” 12.08.1934 рока. (*7)

Пад другім нумарам — Янка Купала: “Луцкевич И.Д., белорусский народный поэт, беспартийный. Активный лидер национального демократизма. Его квартира была местом постоянных сборищ нацдемов. Находился в тесной связи с осуждёнными членами “Белорусского национального центра” Рак-Михайловским, Жиком и др. Группирует вокруг себя нацдемовски настроенных”.

І нарэшце трэцюю згадку прозвішча паэта — Луцкевіч (аж шэсць разоў?) — мы знаходзім у спецпаведамленні НКВД пасля трагічнай смерці.

Мне падаецца, што разгадку памылковага напісання прозвішча Янкі Купалы патрэбна шукаць у агентурна-аператыўнай справе, заведзенай на паэта, магчыма, з часоў ГПУ ў Беларусі. Аргштатны работнік пазначыў заведзеную справу на паэта нумарным знакам на вокладцы, а ўнутры напісаў памылковае прозвішча — Луцкевіч. Матэрыялы, якія назапашваліся ў АГПУ-НКВД Беларусі, абавязкова капіяваліся для цэнтральнага ведамства ў Маскве. Таму, калі здарылася трагедыя з Янкам Купалам, спецпаведамленне НКВД пісалася не з дакументаў, якія былі пры ім ці сярод яго рэчаў у гатэльным нумары, а з сакрэтнай справы, якая захоўвалася ў другім аддзеле сакрэтна-палітычнага ўпраўлення НКВД СССР. У той час яго ўзначальваў маёр дзяржаўнай бяспекі Віктар Ільін, пазней ён стаў сябрам Саюза пісьменнікаў СССР і нават яго сакратаром аж да 1977 рока. Работа гэтага падраздзялення была скіравана на аператыўную распрацоўку антысавецкіх фарміраванняў сярод акадэмікаў, членаў-карэспандэнтаў і навуковых супрацоўнікаў навукова-даследчых інстытутаў украінскай, беларускай Акадэміі навук, другіх філіялаў і базаў, падведамасных Акадэміі навук СССР, а таксама сярод пісьменнікаў, работнікаў выдавецтваў і мастацтва.

Зыходзячы з гэтых дакументаў, даводзіцца меркаваць, што Янку Купалу, магчыма, забілі таемна, шляхам арганізаванай імітацыі пад здарэнне з “няшчасным выпадкам”. Аднак, калі быць справядлівым, сёння, не маючы іншых дакументаў, якія тычацца здарэння з паэтам, нельга адмаўляць яшчэ і выпадковага забойства па неасцярожнасці, не заўважаным сведкамі. Адна з гэткіх версій падаецца пісьменнікам Віктарам Арцем’евым з Магілёва, які спасылаецца на аповед памерлага Аляксея Пысіна пра канфлікт дзяўчыны-афіцыянткі з Купалам на лесвіцы ў той вечар. У гэткую гісторыю, а таксама ў іншыя можна верыць, пакуль не з’явяцца афіцыйныя дакументы расследавання трагічнай смерці паэта.


Віктар Патапенка

“Наша Ніва”, 25 студзеня 2017 р.



Обновлен 25 янв 2017. Создан 17 июн 2016



  Комментарии       
Всего 1, последний 8 мес назад
molitvy-i-ikony 20 июл 2016 ответить
красивый сайт и хорошо оформленный, спасибо
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником

Flag Counter